Общество

"Мусульмане не все должны думать". Это ограничение свободы мысли поддерживается исламским духовенством

Мы все лучше понимаем природу явления, которое французский политолог Оливье Руа назвал исламизацией радикализма. И, видимо, на постсоветском пространстве причины радикализма и терроризма нужно искать среди последствий распространения глобализации и технологической революции. Отсутствие необходимых институтов, состояние экономики, элит и общества в этих странах вызвало:

миграцию вчерашних крестьян в города, потому что индустриализация сельского хозяйства и глобализация рынка зерна, мясо-молочных продуктов, овощей и фруктов обрушили экономику сельской общины;

политическую и экономическую дискриминацию второго городского поколения (детей мигрантов, выросших или родившихся в городе), уже не готовых к тяжелому неквалифицированному труду, но еще не умеющих найти себя в постиндустриальном городе;

сопротивление тоталитарных (и) постсоветских региональных элит демократической модернизации и глобальному рынку, снижающим или ликвидирующим их политическую ренту;

участие тоталитарных (и) постсоветских спецслужб в криминализации политического протеста и инакомыслия, что позволяет им контролировать или формировать правящий класс;

восстание носителей патриархальных и религиозных ценностей и норм против подрывающей авторитет духовенства и других религиозных деятелей и активистов толерантности и секуляризации постиндустриального общества.

Народ против демократии

Поскольку мы здесь говорим именно об исламизации радикализма, в фокусе анализа будут преимущественно сунниты Северного Кавказа и Cредней Азии, но многие идеи могут быть применены и за пределами исламской общины бывшего Советского Союза.

Больше 20% из 280 млн бывших советских людей – этнические мусульмане, которые не были так глубоко, как христиане, обращены в безбожие и с 1991 г. с каждым новым поколением все больше возвращаются к исламу.

Тем временем попытка демократической модернизации столкнулась с двумя препятствиями. В обществе: принципы демократии и толерантности, для многих сводящиеся к защите прав ЛГБТ и избыточной свободе нравов, вызывают неприятие.

А индивидуализм и личная рациональная ответственность за свое образование, здоровье и благосостояние – это не просто смена убеждений, это отказ от привычных практик, от жизненного уклада, это для постсоветского мусульманина болезненная смена идентичности. В элитах: демократические институты означают и тотальную смену постсоветских элит.

При этом доводов против глобализации и либерализации более чем достаточно.

Сельская жизнь рушится, в каком бы виде она ни существовала – в виде советского колхоза, родовой общины, исламского махаля или джамаата. Сельские общества теряют контроль над своими выходцами, родители перестают понимать собственных детей и влиять на их поведение и убеждения. Только 5–10% жителей села способны достойно существовать за счет животноводства и растениеводства, остальные превращаются в новых дачников.

Крупные города в промышленных регионах России и Украины, на Северном Кавказе и в Средней Азии обретают постиндустриальную экономику и современную городскую культуру, копируют, иногда на уровне карго-культа, элементы постмодернизма глобальных столиц.

И эти постиндустриальные города оказываются слишком технологичными, слишком свободными и конкурентными как для новых переселенцев из сел, так и для большинства советских горожан. Инженеры, учителя и заводские рабочие превращаются в торговцев, строителей, мелких предпринимателей, полицейских и пенсионеров.

Эти городские старожилы (т. е. горожане начиная с третьего поколения) в силу своих социально-психологических особенностей, а также фискальной и макроэкономической политики администраций не создают сложной производительной городской экономики, но претендуют на преференции в распределительной системе. Где конкурируют не профессионализм и трудолюбие, а связи и лояльность.

Мигранты из сел, особенно с Северного Кавказа и Средней Азии, в первом поколении, приехавшие выжить и заработать денег, становятся водителями, грузчиками, дворниками, строителями, получают неприятный опыт социального неравенства и вынуждены мириться с тем, что они люди второго сорта.

Дети этих пионеров считают себя горожанами. Сельская община их уже не контролирует, но и не дает своих смыслов. Оставаясь активным членом джамаата или махаля (исламские общины в Дагестане и Средней Азии), можно глобальный мир рассматривать как источник ресурсов для укрепления авторитета в общине и к 40 годам войти в совет старейшин. В большом мире добиться успеха сложнее, даже обратить на себя внимание непросто. Мало у кого достает воли, талантов и упорства.

Вера может дать эту волю, но единицам. Для большинства ислам, предлагая альтернативу толерантности, индивидуализму и личной ответственности, помогает выйти из конкурентной борьбы и не только снять фрустрацию, но и обрести чувство превосходства и собственной исключительности.

Наглядная иллюстрация сказанного – север Западной Сибири. Более 100 000 дагестанцев и более 200 000 узбеков и таджиков в первом поколении по 25–30 лет отработали водителями, грузчиками и помощниками бурильщиков – их не брали на более высокооплачиваемые работы, в правоохранительные органы, на руководящие посты.

«Старожилы» Сургута и Уренгоя (русские, татары, башкиры, украинцы, белорусы) на уровне городских властей, корпоративного менеджмента нефтегазовых компаний и правоохранительных органов защищали свои политические и экономические преференции. За 25 лет мигранты из Дагестана встроились в экономическую систему ХМАО и ЯНАО, обросли связями и улучшили свое положение.

Вопрос для старшего поколения мигрантов стоит не в повышении конкуренции, которая заставит их соревноваться с узбеками и даже вновь прибывшими земляками, а в заслуженной инкорпорации в административную элиту нефтегазодобывающего региона.

А младшее поколение уходит в ислам, который позволяет преодолеть и психологические последствия дискриминации по национальному признаку, и уйти от вызовов открытой конкуренции глобального рынка труда. Ислам принимают и неэтнические мусульмане – русские, украинцы. Но и этнические мусульмане из младшего поколения по сути – вновь обращенные через мессенджеры, Facebook и «В контакте» братья.

Те, кому амбиции и искренность не позволяют оставаться на диване, ищут «подвига ради Всевышнего». Больше сотни мусульман с севера Западной Сибири (и от 2500 до 5000, по разным данным, из всей России) оказались в составе ИГ (запрещено в России), большинство из них там погибли.

Российское общество становится не только поставщиком рекрутов для вооруженных конфликтов. Оно устроено так, что причины деградации институтов и радикализации младшего поколения – это и есть скрепы, на которых держится социальный порядок. Реформы предполагают смену элит, но почти все значимые социальные группы в заложниках у этих элит и готовы служить им живым щитом.

Иммунитет правящего класса

Структура постсоветского общества – это родственные, земляческие, деловые, религиозные, этнические, политические сети, в узлах которых располагаются влиятельные политики, бизнесмены, чиновники, религиозные деятели, силовики, криминальные авторитеты или полевые командиры.

Сельскохозяйственные земли раздаются своим фермерам, земли под застройку – своим строителям, торговые площади – своим ритейлерам, государственные подряды – своим подрядчикам. Понятие «свои» может трактоваться достаточно широко и гибко. Это любые сети доверия, поскольку формальные институты – суды, частная собственность, представительная демократия, службы общественной безопасности – практически деградировали.

Охранники глав районов, состоящие на госслужбе, могут присягать амирам Имарата Кавказ (запрещен в России), амиры могут иметь участки под застройку в Махачкале или Ставрополе, организация поставок оборудования в лизинг из Турции может осуществляться через одного из бывших членов подполья, в похищении людей и заработках на выкупах за них могут участвовать представители спецслужб, полевой командир может разрешать экономические конфликты наравне с третейским или федеральным судьей.

Все эти активы и финансовые потоки со сложнейшей сетевой системой регулирования формируют коллективную собственность, которая поддерживается социальной инфраструктурой, привязанной к политической элите.

Из всех государственных институтов только спецслужбы со своей агентурной сетью и лицензией на убийство в состоянии держать под контролем такие элиты.

Патрон-клиентские сети, контролируемые спецслужбами, и есть своеобразный средний класс, заинтересованный в сохранении статус-кво и защите от конкуренции как со стороны глобального рынка, так и со стороны внутренней политической оппозиции. Это каркас общества, обеспечивающий его лояльность и готовность защищать систему от внутренних и внешних врагов.

Почти на всех значимых представителей политической элиты имеется материал, достаточный для ареста. Допуск к выборам, к административным должностям и к финансовым потокам осуществляется соответствующими подразделениями ФСБ.

При сложившейся структуре политических элит спецслужба превращается в настоящий правящий класс, ведущий непрерывную борьбу с инакомыслием и любыми очагами самоорганизации населения.

В такой системе нужен маркер, как антиген в иммунной системе организма, позволяющий отличать своего от чужого без лишних процессуальных трудностей. И такой маркер нашелся – это экстремизм и терроризм.

Опасные для политической элиты лидеры и проповедники маркируются как исламские экстремисты. Любые протестные социальные группы (гимринцы, балаханинцы, карамахинцы в Дагестане, «джамаатские» в Кабардино-Балкарии) ставятся на профилактический учет вместе с членами семей или вдруг оказываются наркоторговцами, как корреспондент «Кавказского узла» в Чечне.

В итоге – аресты, спецоперации, задержания для снятия отпечатков пальцев и получения генетического материала. Все это исполняется местными главами администраций, полицейскими и сотрудниками отделов по профилактике экстремизма – тем самым средним классом.

Реванш фундаментализма

В составе политической элиты на Северном Кавказе и в Средней Азии на особом месте находится исламское духовенство. Это корпорация, которая на основании знаний и авторитета получила право интерпретировать священные тексты и толковать законы шариата:

«Все не должны думать, невозможно простому человеку освоить Коран. Есть ученые, есть четыре мазхаба – их и нужно придерживаться». Это ограничение свободы мысли поддерживается исламским духовенством в самом широком понимании – учеными, имамами, активистами.

Дело не в толках ислама и не в догматической части – содержание богословских дискуссий не является предметом нашего небольшого исследования, – дело в существовании корпорации, пусть и раздираемой противоречиями, которая контролирует представление об устройстве мира, о правильном социальном порядке, о правосудии, о том, кто является единоверцем или единобожником, а кто – неверным.

Эта корпорация, как и светское экспертное сообщество, поддерживается иерархией знатоков ислама и шариатскими практиками в самых разных областях общественной и частной жизни (заключение брака, наследование, займы, разбор коммерческих споров, земельные споры, иногда – вопросы войны и мира, жизни и смерти).

Научный эксперимент, источниковедческая экспертиза священных текстов и «смелость самостоятельно мыслить» ревниво кастрированы ради сохранения монополии на истину.

Институционально инфраструктура исламской общины почти повторяет патрон-клиентские сети постсоветской политической элиты. Но они не совпадают. Принципиальных отличий два. У властной корпорации есть деньги и монополия на насилие, а у мусульман нет.

У мусульман есть Коран и уверенность в собственной правоте и исключительности, а у постсоветской политической элиты нет и не будет. Поэтому разворачиваются преследования мусульман за религиозные убеждения как за уголовное преступление.

И последнее. Ни имперский колониализм патриотов, ни снисходительное высокомерие прогрессоров, которое звучит между строк у либеральных экспертов, не способны конкурировать за сердца десятков, а может быть, уже и сотен миллионов 20-летних, которые ищут себя и счастья в нашем ставшем маленьким глобальном мире.

Уверенность в собственной правоте и право на насилие, предлагаемые, подчеркну, не исламом, а авантюристами разных толков, звучат привлекательнее. А значит, никакие технологические революции не сделают свободомыслие безопаснее, а дело просвещения завершенным.

Автор: Денис Соколов, руководитель исследовательского центра RAMCOM

Комментарии 0